Удивительная картина предстала передо мной! Деревянные молоточки ведут какую-то
игру с металлическими струнами. Их очень много — и молоточков, и струн.
Мгновенными, как укол, ударами молоточки касаются струн и так же внезапно,
словно в испуге, отскакивают обратно.
Кажется, будто они хотят застать струны
врасплох, появляясь в самых неожиданных местах — то поодиночке, то группами. И
струны рокочут от бешеных наскоков молоточков, и плачут, будто задетые за живое,
и нежно поют под ласковыми прикосновениями. И смеются, и ликуют, и негодуют, и
печалятся, и вздыхают. . . Почему только вся эта прекрасная, увлекательная игра
зовется Фортепиано?
— Имя мое, — объяснил инструмент, — от двух итальянских слов: форте и пиано. По-русски меня следовало бы звать Громкотихо.
— До обидного простое имя у такого замечательного инструмента! Да вы достойны
самого звучного имени на свете!
— Что ж, меня называют также Рояль, что в переводе значит королевский.
— Ваше величество! Разрешите поинтересоваться вашей королевской родословной!
— Извольте. На мне скрестились три рода музыкальных инструментов:
род
Струнных,
род Клавишных и
род Ударных.
Мой прямой
предшественник, можно сказать, отец родной — благородный Клавесин.
Трехмануальный клавесин
Он царил в музыкальном мире в XVII— XVIII веках.
От Клавесина я унаследовал свою внешность и сердце — клавишный механизм.
Правда, сердце Клавесина билось иначе, чем мое: более бесстрастно и сдержанно —
от шипка струн перышками.
Я. Вермер Делфтский. Женщина, сидящая за клавесином
Ок. 1673–1675.
Национальная галерея, Лондон